Русская стихотворная пародия второй половины XIX века — ее место в литературной борьбе


Цели и особенности организации уроков даны в приложении №1,
использованные стихотворения –
в приложении №2.



I ведущий: К концу 50-х годов XIX века
наступили годы необычайно напряженной
общественно-политической борьбы, в ходе которой
произошло размежевание не только социальных, но
и поэтических сил. На одном полюсе оказалась
революционно-демократическая поэзия и близкие к
ней литераторы, а на другом – те, кого принято
называть сторонниками “чистого искусства”,
которые открыто декларировали свою
приверженность к поэзии, заставляющей читателя
забыть о волнениях повседневной жизни, уйти в мир
“чистого созерцания”. Ведущим журналом этого
направления стала некогда основанная Смирдиным
и Сенковским “Библиотека для чтения”, выходящая
в те годы под редакцией Александра Дружинина. На
иных позициях стояли поэты демократического
направления, объединившиеся вокруг журнала
“Современник”, редактируемого Н.Некрасовым. Они
стремились принимать активное участие в
общественной жизни и в своих произведениях
откликались на наиболее важные события своего
времени.

Поэты “некрасовской школы” повели
принципиальную полемику с поэтами школы
“чистого” искусства. Изначально раскол русской
поэзии середины XIX века был связан со спором о
пушкинском наследии. Каждая из враждующих сторон
опиралась на действительно присущие
многогранному и гармоническому пушкинскому
гению эстетические качества. Но если у Пушкина
они были едиными, то в эпоху сильного накала
гражданских страстей оказались разведенными по
разные стороны баррикады. Враждующие стороны
цитировали облюбованные ими строки великого
поэта, отстаивая своё понимание искусства.

Представитель школы “чистого” искусства:

Не для житейского волненья, // Не для корысти, не
для битв, // Мы рождены для вдохновенья, // Для
звуков сладких и молитв.

Поэт-демократ:

И долго буду тем любезен я народу, // Что чувства
добрые я лирой пробуждал, // Что в мой жестокий век
восславил я свободу // И милость к падшим
призывал.

I ведущий: И в последующие годы в
центре полемики оставались вопросы о назначении
поэзии, ее сущности и роли поэта.

Я. Полонский: “Фет… бывало, говорил
мне: “К чему искать сюжеты для стихов; сюжеты эти
на каждом шагу, — брось на стул женское платье или
погляди на двух ворон, которые уселись на заборе,
- вот тебе и сюжеты”.

Д. Писарев: “Им доступны только
маленькие треволнения их собственного узенького
психического мира: как дрогнуло сердце при
взгляде на такую-то женщину, как сделалось
грустно при такой-то разлуке, что шевельнулось в
груди при воспоминании о такой-то минуте, — все
это описано, может быть, и верно, все это выходит
иногда очень мило, только уж больно мелко…
Поучитесь-ка, г.г. лирики, почитайте да подумайте!
Ведь нельзя, называя себя русским поэтом, не
знать того, что наша эпоха занята интересами,
идеями, вопросами гораздо пошире, поглубже и
поважнее ваших любовных похождений и нежных
чувствований”.

М. Салтыков-Щедрин: Крестьянину
“зимой… предстоят отхожие промыслы, летом –
пахота, молотьба, косьба, бороньба; наконец, во
всякое время, то есть и зимой и летом, — заботы об
уплате недоимок. Какую роль может играть здесь
любовный вопрос?”.

А.Фет: “Мы… постоянно искали в поэзии
единственное убежище от всяческих житейских
скорбей, в том числе и гражданских”. Задача
искусства – запечатлеть “мгновения прозрения”,
то есть подлинного познания вещей. Объекты
искусства – сущности. Искусство только там, где
художник “дерзает на запретный путь”, пытается
зачерпнуть хоть каплю “стихии чуждой,
запредельной”. Искусство только там, где
безумие, где просвет к “солнцу мира”.

Поэт-демократ (перефразируя
Некрасова): С талантом Вашим стыдно спать; // Еще
стыдней в годину горя // Красу долин, небес и моря
// И ласку милой воспевать.

I ведущий: В разгоревшейся
литературной борьбе все большее значение стала
приобретать сатира, к которой обратились поэты
некрасовской школы, высмеивая сторонников
“чистого” искусства. Особенно преуспели в этом
сотрудники сатирического журнала “Искра” -
Василий и Николай Курочкины, Н.Степанов, Дмитрий
Минаев, Николай Ломов, Алексей Сниткин и др. Ими
использовались различные сатирические жанры:
эпиграммы, стихотворные фельетоны, перепевы,
пародии.

I ведущий: Родоначальником пародии
считают греческого писателя Гиппонакта (умер в 580
году до н.э.), но, вероятно, она возникла гораздо
раньше. Пародия расцветает обычно в периоды
литературной борьбы, в которой она выполняет
важную роль, подчеркивая отжившие, устаревшие
шаблоны и нормы. Пародия (от греческого parodia –
противопеснь)
– вид сатирического
произведения, целью которого служит осмеяние
литературного направления, жанра, стиля, манеры
писателя, отдельного произведения. Основное ее
средство – ироническое подражание осмеиваемому
образцу, передача в гиперболизированном,
шаржированном виде свойственных ему характерных
черт, доведение их до абсурда, нелепости, чем и
достигается сатирико-комический эффект.
Осмеяние ведется с определенных позиций,
противоположных позициям того направления,
писателя, принципы которых отрицаются. Пародия
должна создаваться на высоком художественном
уровне, “противопоставить талант таланту”, -
считал Н.А.Добролюбов. Классическими образцами
пародий стали сатирические произведения,
высмеивающие наиболее популярные лирические
стихи А.А.Фета.

II ведущий: Почему же Фет стал объектом
столь пристального внимания пародистов?

К середине XIX века из поэзии постепенно стали
исчезать неопределенные и неясные образы,
неотчетливость романтических устремлений.
А.А.Фет не вписывался в непоэтическую атмосферу
1860-х годов, его стихи оказались несвоевременными.
Не поэзия Фета была плоха, а время для нее было
неподходящее. Эпоха великих перемен, эпоха
пореформенная, с ее повышенными
демократическими требованиями, не приняла поэта.
Не приняла потому, что его творчество не
соответствовало главным требованиям
общественной жизни. Об этом хорошо сказал
Ф.М.Достоевский.

Ф.М. Достоевский: “Положим, что мы
переносимся в восемнадцатое столетие, именно в
день лиссабонского землетрясения. Половина
жителей в Лиссабоне погибает; дома
разваливаются, имущество гибнет, всякий из
оставшихся в живых что-нибудь потерял – или
имение, или семью. В Лиссабоне живет в это время
какой-нибудь португальский поэт. На другой день
утром выходит номер лиссабонского “Меркурия”.
Номер журнала, появившегося в такую минуту,
возбуждает даже некоторое любопытство в
несчастных лиссабонцах… надеются, что номер
вышел нарочно, чтобы дать некоторые сведения,
сообщить некоторые известия о погибших, о
пропавших без вести и проч., проч. И вдруг – на
самом видном месте листа бросается всем в глаза
что-нибудь вроде следующего: Шепот, робкое
дыханье, // Трели соловья…

Не знаю наверное, как приняли бы свой
“Меркурий” лиссабонцы, но мне кажется, они тут
же казнили бы всенародно, на площади своего
знаменитого поэта…, и вовсе не за то, что он
написал стихотворение без глагола, а потому что
вместо трелей соловья накануне слышались под
землей такие трели, а колыхание ручья появилось в
минуту такого колыхания целого города, что у
бедных лиссабонцев не только не осталось охоты
наблюдать – “в дымных тучах пурпур розы” или
“отблеск янтаря”, но даже показался слишком
оскорбительным и небратским поступок поэта,
воспевающего такие забавные вещи в такую минуту
их жизни… поэта – то они б казнили, а через
тридцать, через пятьдесят лет поставили бы ему на
площади памятник за его удивительные стихи
вообще, а вместе с тем и за “пурпур розы” в
частности. Выходит, что не искусство было
виновато, …а поэт, злоупотребивший искусство в
ту минуту, когда было не до него! Он пел и плясал у
гроба мертвеца.… Это, конечно, было очень
нехорошо и чрезвычайно глупо с его стороны, но
виноват опять-таки он, а не искусство”.

II ведущий: Поэтому когда в конце 50-х
годов “Современник” объявил открытую войну
литературе, которую он считал безразличной к
интересам дня и к прямым нуждам трудового народа,
одним из первых под удар попал А.А.Фет. Борьба с
Фетом все более разгоралась на протяжении всех
60-х и отчасти 70-х годов. Сначала с критикой
выступил Добролюбов, за ним Салтыков-Щедрин,
Писарев и другие. По их мнению, область любовных
отношений, в которой так вольготно чувствовали
себя поэты, в новую эпоху отступает на задний
план: любовь, всевозможные сложности и волнения
любви не составляют основное содержание жизни
крестьянина и не должны составлять
сколько-нибудь серьезную заботу литературы.
Однако для Фета это продолжает оставаться
преимущественной областью его поэтических
интересов. Отсюда логически следует, что поэзия
Фета чужда современным запросам и требованиям и
сам Фет является в лучшем случае поэтом
“запоздалым”, поэтом прошлого, а не настоящего.
Больше всего пародий написано на миниатюру Фета
“Шепот, робкое дыханье…”. (А.Фет “Шепот, робкое
дыханье…”).

II ведущий: Одной из первых появилась в
журнале “Свисток” (приложение к
“Современнику”) остроумная и по-своему
талантливая пародия Н.А.Добролюбова. Как и позже
Салтыков-Щедрин, Добролюбов трактует
стихотворение Фета эротически. (Н.А. Добролюбов
“Вечер. В комнатке уютной…”).

М.Е. Салтыков-Щедрин: “Что за ощущение
испытывались среди этой чарующей обстановки!
Шелест, вздохи, полуслова.… И поцелуи, поцелуи,
поцелуи – без конца”.

II ведущий: Подобным образом
“подражает Фету” другой пародист, Николай
Вормс, напечатавший в 1864 году “Весенние
мелодии”. Вот первая из них. (Н.Вормс “Звуки
музыки и трели…”).

II ведущий: Долго не оставлял Фета в
покое один из самых ярких поэтов-сатириков
Дмитрий Дмитриевич Минаев. Он не раз посвящал
поэту эпиграммы и пародии. (Д.Минаев “Топот,
радостное ржанье…”).

II ведущий: Под этой пародией (1863)
подпись “Майор Бурбонов” (псевдоним поэта Д.Д.
Минаева). Пародия сопровождалась комментарием
автора: “Все знают его < Фета> стихотворение
“Шепот, робкое дыханье…”, но никто не знает его
первобытного состояния, уже переделанного
после”. Далее приводился текст пародии, после
чего майор Бурбонов продолжает: “В иное время г.
Фет по настоянию И.С. Тургенева переделал эту
похвалы достойную пьеску на статский манер, и
тогда уже явились в печать его чудесные стихи”.
Автор пародии сожалеет, что Фет “изменил своему
настоящему направлению”. “Служа в уланах, г. Фет
должен был придать непременно песням своим
боевой, военный характер, званию его
свойственный, а он сделался статским
стихотворцем…”. Комментарий к пародии не менее
зол, чем сама пародия.

Привлек внимание современников своей
грубоватостью и сатирической беспощадностью
цикл пародий Д. Минаева “Лирические песни с
гражданским отливом” (1863). Пародируя
стихотворение Фета, автор не только резко
снижает лирическую тему (как бы намекая на
“беспредметность” фетовского лиризма), но
одновременно комически заостряет
консервативную позицию Фета-публициста,
писавшего о трудном положении помещика в
пореформенной деревне в нашумевших своей
реакционностью очерках “Из деревни”,
публиковавшихся в “Русском вестнике” Каткова.
(Д.Минаев “Холод, грязные селенья…”).

II ведущий: Таким образом,
революционно-демократическая критика видела в
стихотворении “Шепот, робкое дыханье…” не
столько миниатюру, посвященную природе и любви,
сколько манифест отрешенности поэзии от
житейских бурь, от запросов времени. Облик живого
автора, помещика-крепостника, современники поэта
неизменно накладывали на его стихи. Получалась
картина безотрадная. Противник демократических
свобод, сидя в своей усадьбе, сочиняет стишки о
лунной ночи и о волшебных изменениях “милого
лица”. Делать ему нечего, достаток есть, да еще
какой достаток, на все ему наплевать, вот тебе
отсюда и “робкое дыханье”. Вульгаризация
стихотворения шла по многим линиям: и
действительный протест, и нежелание понять, что к
чему, и антипатия к лирической поэзии вообще.

Восхитила любителей поэзии миниатюра Фета
“Чудная картина”, почти сразу вошедшая в
школьные хрестоматии и остающаяся там доныне.
(А.Фет “Чудная картина…”).

Л.Н.Толстой: “Откуда у этого
добродушного, толстого офицера… такая
непонятная лирическая дерзость, свойство
великих поэтов?”

II ведущий: Пародия Минаева на это
стихотворение выглядит довольно смешной, но
говорит о полном непонимании лирических
принципов Фета, у которого слово призвано
передавать запах, звуки, музыкальные тона,
световые и цветовые ощущения. (Д. Минаев: “Чудная
картина!..”).

А.К.Толстой: “Я наконец познакомился с
его книгой – там есть стихотворения, где пахнет
душистым горошком и клевером, где запах
переходит в цвет перламутра, в сияние светляка, а
лунный свет или луч утренней зари переливается в
звук, Фет-поэт единственный в своем роде, не
имеющий равных себе ни в одной миниатюре”.

II ведущий: Необычна пародия Д.Минаева
на стихотворение Фета “Уснуло озеро”. (А.Фет
“Уснуло озеро…”, Д.Минаев “Пусть травы на воде
русалки колыхают…”). Пародия представляет собой
стихотворение Фета, переписанное без изменений в
обратном порядке – от последней строки к первой.
Текст, допускающий чтение (одинаковое или
различное) от начала к концу и от конца к началу
называется в поэтике “палиндромон”. Это не
единственный в русской поэзии образец пародии
такого рода – Н.Полевой в 1831 г. представил таким
же образом пушкинское “Посвящение” к “Евгению
Онегину” (“Вот сердца горестных замет. Ума
холодных наблюдений…”), а тот же Минаев в том же
1863 г. (“Русское слово”, 1863,№9) – фетовское
стихотворение “В долгие ночи, как вежды на сон не
сомкнуты…”. Общая установка пародий была,
по-видимому, на “бессодержательность” и
вытекающую из нее “бессвязность оригиналов.
Однако из трех перечисленных стихотворных
пародий удачною может считаться, пожалуй, только
эта: в остальных чтение “сзади наперед” слишком
очевидным образом более бессвязно, чем чтение
оригинала. Здесь этого нет: пародический текст
звучит так же естественно, как и оригинальный.

Сравнивая произведения, можно увидеть
следующее: у Минаева природа – засыпающая, у Фета
– оживающая и живущая сквозь видимый сон и покой.
У Минаева жизнь сосредоточена в начальном “я” и
затем постепенно ослабевает, выдыхается,
распространяясь в природу; у Фета жизнь
растворена в природе и из нее сосредотачивается,
как бы кристаллизуется в поэтическом “я”. Эта
живость, активность, “блеск и сила” природы, в
которую вписывается человеческое “я”, — одна из
самых постоянных черт идейного мира Фета. Ее
присутствие в фетовском варианте и отсутствие в
минаевском – тоже признак, заставляющий ощущать
первый текст как характерно фетовский, а второй
– как доброкачественно-нейтральный и безликий.

Литературное произведение представляет собой
не сумму, а структуру элементов; в этой структуре
от перестановки слагаемых сумма меняется, и
часто очень заметно. Вот такой перестановкой
слагаемых, меняющих сумму, и следует считать
эксперимент, проделанный Минаевым над
стихотворением Фета. Следует отметить, что после
такого количества пародий на него Фет все же не
сломался и не примирился с духом времени.

А.Фет: “Мне было бы оскорбительно,
если бы большинство понимало и любило мои
стихотворения: это было бы только
доказательством, что они неизменны и
плохи”. (Письмо В.И.Штейну).

III ведущий: Автором многочисленных
пародий (которые он, кстати сказать, вовсе не
числил пародиями), был Козьма Прутков, без
которого нельзя представить себе сатирическую
поэзию середины XIX века. Козьма Прутков – автор
вымышленный, литературными его отцами являются
поэты А.К.Толстой и его двоюродные братья Алексей
и Владимир Жемчужниковы. Родился Козьма Петрович
Прутков в журнале “Современник” в 1854 году.
Друзьями его были Некрасов, Панаев и Добролюбов.
Это они вдохновляли его на великие дела и
печатали его в своем журнале.

Скорее всего Кузьмой, а впоследствии Козьмой,
его назвали, желая читателя подкузьмить. А
Прутковым, — вероятно, желая читателя высечь.
Высечь насмешкой, причем не только читателя и не
столько читателя, сколько самого себя –
самодовольного и напыщенного поэта-чиновника.
Ведь в том и состояло его предназначение, чтобы
сечь самого себя, выставляя на общий обзор и
позор свои смешные и нелепые качества, в которых
легко узнавались качества современных ему
поэтов – Бенедиктова, Хомякова, Щербины и др.,
используя популярный в то время литературный
прием: отрицание утверждением, разоблачение
восхвалением. Это была ирония – самое
убийственное оружие сатиры. И все смеялись, и
только он один был серьезен.

Значительная часть сатирических произведений
Пруткова, которые печатались в “Искре”,
“Свистке”, посвящена борьбе с эстетизмом, с
“чистой поэзией”, с романтизмом. Досталось от
него и Афанасию Фету. В подзаголовке к
стихотворению “Осень” (“С персидского, из
Ибн-Фета”) – намек на переводы Фета с
персидского. Это пародия на стихотворение Фета
“Непогода – осень – куришь…”. (А.Фет “Непогода
– осень – куришь…”, Козьма Прутков “Осень”).



III ведущий: В стихотворениях “Поездка
в Кронштадт”, “Аквилон” Прутков пародирует
стиль Бенедиктова. Владимир Григорьевич
Бенедиктов был чиновником министерства
финансов, как поэт, прославился своими
напыщенными стихотворениями, “состоящими из
вычурности и эффектов”. Особенно шокировали
критиков “нелепые” выражения и обороты:
“грудные волны”, “камень лопает”, “сердце
плещет”, “прелестная сердцегубка”,
“благородит просторожденца” и др. Я.Полонский
назвал это “бенедиктовщиной”, он же приложил к
посмертному собранию стихов Бенедиктова
“Алфавитный список слов, сочиненных
В.Г.Бенедиктовым, видоизмененных или никем почти
не употребляемых, встречающихся в его
стихотворениях” (более 40 слов). Критиков
раздражали словесные эксперименты, совмещение
стилистических “несовместимостей”.
(В.Бенедиктов “Море”, Козьма Прутков “Аквилон”)

III ведущий: Объектом пародий Пруткова
стали отдельные стихотворения Николая
Федоровича Щербины. Его увлечение античностью,
символизирующей непреходящую красоту, стало
осознаваться демократической критикой как
движение в сторону идеологии “чистого
искусства”, как отрыв от современности. Пародии
Козьмы Пруткова были направлены не столько
против поэта, сколько против “искусства для
искусства” в целом. (Н.Щербина “Письмо”, Козьма
Прутков “Письмо из Коринфа”).

III ведущий: Значение пародий Пруткова
значительно шире, чем высмеивание конкретных
стихотворений. В них используются особенности
стиля и мотивы, характерные для многих
произведений, эстетически и идейно чуждых
создателям Пруткова. Поэтому не всегда
существовали отдельные образцы, служившие
предметом пародии.

IV ведущий: Язвительными пародиями в
начале творческого пути был встречен Константин
Константинович Случевский – один из самых
крупных неудачников в русской поэзии. Дебют
Случевского пришелся на самое непоэтическое
время – конец 50-х – начало 60-х годов.

Стихи Случевского сразу вызвали литературную
полемику, А.Григорьев превознес их, объявил
новаторскими, И.С.Тургенев заметил: “вычурно, а
la Бенедиктов”, Н.Добролюбов и искровец
Н.Ломан (Гнут) в своих пародиях высмеяли самое
существо его поэтической позиции – претензию на
необычность и глубину видения мира. Поэзия
Случевского отличается крайним субъективизмом в
восприятии природы, сочетанием изысканности с
угловатостью и прозаичностью. Порой в его поэзию
проникают декадентские, мистические и
эротические начала. Демократический фланг
русской литературы не увидел в ранних стихах
Случевского ничего, кроме претензий на
глубокомыслие. Добролюбов так начал свою
пародию: “Дики желанья мои, и в стихах всю их дичь
изложу я”.

Случевского упрекали в том, что его стихи
лишены социального содержания, уводят читателя
от общественных проблем, язвительно
пародировали необычные, не поддающиеся
логической расшифровке образы и непривычно
смелые обороты, не понимая, что логическая
затрудненность и прозаизация стиховой речи были
попыткой обновить язык поэзии, разрушить
устоявшиеся, “окаменевшие” литературные нормы.

Поэзия Случевского стала не причиной, но
поводом к полемике: столкнулись не две оценки
стихов, а два полярных взгляда на поэзию вообще.
Имя Случевского – новое имя в поэзии – волею
случая оказалось в центре литературной борьбы.
Такая роль была начинающему поэту не по силам.
Критика подействовала на него обескураживающее:
на некоторое время он совсем перестал писать и
уехал за границу учиться.

Пародии Д.Минаева и Н.Ломана отрицают поэтику
Случевского. Не всегда пародистам удавалось
превзойти дерзость самого поэта – пародии
подчас оказывались слабее, чем оригинал.
(Д.Минаев “Подбоченясь ходит месяц…”,
К.Случевский “Ходит ветер избочась…”).

IV ведущий: Но сама непривычная для
слуха читателя смелость поэта была замечена
насмешливыми недоброхотами безошибочно, так же,
как и “лирическая дерзость” Фета.

Цель борьбы пародистов “Искры” ясна:

Пускай до времени под паром // Лежат журналы без
стихов, // Пусть не печатаются даром

Случевский, Страхов и Кусков. (Н.Курочкин)

Пародируя Случевского, “искровцы”
использовали прием отстранения метафоры:
поэтический троп проверялся прозаическим
здравым смыслом. Такой прием позволял высмеять в
принципе любое стихотворение любого поэта, так
как поэтическая метафора, несомненно, окажется
бессмыслицей при подобном ее рассмотрении.
“Искра” искала в стихах Случевского здравый
смысл и не находила.



Целый шквал пародий вызвало стихотворение “На
кладбище”, напечатанное в январском номере
“Современника” 1860 года. Вот первая строфа этого
произведения. (К.Случевский “Я лежу себе на
гробовой плите…”).

IV ведущий: Лирический герой (или сам
автор) наблюдает небо, листья, лежа на гробовой
плите. Он слышит, как кто-то ежится и ворочается
под плитой, скребет камень и чуть слышным голосом
зовет его: “Ты не ляжешь ли, голубчик, за меня?” С
точки зрения здравого смысла высмеять такой
поэтический прием ничего не стоило. Особенно
рассмешила “искровцев” строка “…летали, лбами
стукаясь, жуки”.

“Искра” (1860, №8) откликнулась на это
стихотворение статьей В.С.Курочкина “Критик,
романтик и лирик” и “Литературными вариациями”
Н.Л.Гнута (Ломана).

Н.Ломан: “И какие удивительные люди
поэты, подобные г-ну Случевскому! Сейчас видно,
что у них в голове что-то не так, как у других
людей. Если мы с вами, г-н редактор вздумаем пойти
на кладбище да улечься на могильную плиту, — что
из этого будет? Бока заболят, комары искусают
лицо – и только. Пошел г-н Случевский, прилег – и
видит, как грибы растут, и слышит, как мертвые
говорят. Удивительный слух и удивительное
зрение! Мертвец очень деликатно просил г-на
Случевского полежать за него час-другой в гробу,
пока он совершит свою прогулку по белому свету,
но г-н Случевский не согласился – и умно сделал.
Не писать бы ему больше элегий, а нам бы не читать
их!”.

IV ведущий: Далее Н.Л. Ломан предлагает
“вариацию” на стихотворение Случевского, т.е.
пародию. (Н.Ломан “На кладбище”).

IV ведущий: “Смех великое дело! –
восклицал Н.В.Гоголь. – Ничего более не боится
человек так, как смеха”. И хотя Случевский, Фет,
Полонский, Бенедиктов и другие были виновны
только в том, что их поэзия оказалась
несвоевременной, что писали они “не так” и “не о
том” и поэтому не могли встретить сочувствия в
обстановке 60-х годов, смех и им “связал силы”.
Они надолго умолкают и возобновляют свою
литературную деятельность лишь в 80-е годы, в
эпоху “безвременья”, в условиях реакции, когда
стих накал политической и общественной борьбы и
оживились идеи “искусства для искусства”.

А к середине ХХ века Некрасов и Фет (и вместе с
ними их последователи) перестали восприниматься
как антиподы, как поэты, взаимоисключающие друг
друга. Теперь они оказались вместе, рядом,
одинаково великими и одинаково дорогими. Очень
характерно в этом смысле стихотворение
современного поэта Владимира Соколова (В.Соколов
“Вдали от всех парнасов…”).

Литература:

Гаспаров М.Л. Избранные труды. Т. II. О стихах. М.,
1997.

История русской литературы XIX века (вторая
половина). Под ред.проф. Петрова С.М.. М., 1978.

Кулешов В.И. История русской литературы XIX века.
70-90-е годы. М., 1983.

Лебедев Ю.В. Русская литература XIX века. Вторая
половина. Кн. для учителя. М., 1990.

Маймин Е.А. Афанасий Афанасьевич Фет. М., 1989.

Озеров А.А. То, что вечно, — человечно. // Фет А.А.
Улыбка красоты. Избранная лирика и проза. М., 1995.

Русские писатели. Библиографический словарь: В
2-х т. Под ред. Николаева П.А. М., 1990.

Словарь литературоведческих терминов. Ред.
Тимофеев Л.И. и Тураев С.В.. М., 1984.

Соболев Л.И. Русская поэзия второй половины XIX
века на уроках литературы в 10 классе //
Литература, 2004, №48.

Сочинения Козьмы Пруткова. М., 1987.

Фет А.А. Улыбка красоты. Избранная лирика и
проза. М., 1995.

Якушин Н.И. И этот пламень не угас…// Русская
поэзия второй половины XIX века. М., 2002.




Следующий: