Литературная композиция, посвященная 80-летию А. В. Жигулина

Цели:

  • познакомить с личностью поэта;
  • дать краткий обзор поэзии Анатолия Жигулина;
  • на основе полученных сведений оценить роль
    лагерной литературы;
  • стимулировать развитие художественного
    мировоззрения, нравственного сознания учащихся;
  • обучать выразительному чтению.

Оборудование:

  • выставка фотоматериалов из семейного архива
    А.В.Жигулина;
  • иллюстрации А.Кузнецова к стихотворения
    А.Жигулина ;
  • книжная выставка произведений А. Жигулина;
  • мультимедийный проектор;
  • кинофрагмент хроники Великой Отечественной
    войны;
  • карта ГУЛАГа;
  • словарь новых слов, связанных с лагерной
    литературы ;
  • эпиграф

… И кровью алою —
Калина красная.
И горькой памятью –
Калина чёрная…
А.Жигулин

В Доме литераторов висит мемориальная доска в
память о тех писателях, кто погиб на войне, — 70
имен . Предложили повесить такую же доску с
именами репрессированных . Но ведь места не
хватит, все стены будут исписаны — и внутри, и
снаружи… Среди имен было бы имя и Анатолия
Владимировича Жигулина. Одного из редких русских
людей и по творческому дару, и по обостренному
чувству совести. Он прожил жизнь чисто и честно,
по законам “любви и отваги ”.

О себе Анатолий Жигулин рассказывал следующее:

Моя мама, Раевская Евгения Митрофановна – из
знаменитого дворянского рода Раевских… –
правнучка первого декабриста Владимира
Федосеевича Раевского…

Отец мой – Жигулин Владимир Федорович – из
богатой крестьянской семьи села Монастырщина
близ границы Воронежской губернии и области
Всевеликого войска Донского. Они были изначально
свободными, в гражданскую войну старшие братья
отца воевали в армии А.И. Деникина. Отец как
младший попал в Красную армию…

И Раевских, и Жигулиных люто преследовали. Ни
одна беда их не миновала. Родился я (“потомок
двух разгромленных сословий”) в г. Воронеже 1
января 1930 года. Мать мою как дворянку в институт
не приняли. Окончив курсы телеграфистов, она
уехала на юг области в с. Подгорное, где мой
будущий отец работал начальником почты. Поэтому
раннее детство мое прошло в этом селе.

(Кадры военной хроники )

Школа. Война. Беспризорные скитания. Голод 1946 –
1947 гг. Еще в школе в 9-м классе я вступил в
подпольную антисталинскую организацию КПМ,
Коммунистическую партию молодежи. Наивные дети
тех времен, мы искали идейную опору в борьбе со
сталинским режимом в том же марксизме. У нас не
было альтернативы. Живя в наглухо закрытой,
тиранической стране, мы просто не знали другой
реальной философии. Однако это не беда, главное
было в СОПРОТИВЛЕНИИ ненавистной диктатуре.

В 1949 году я поступил в Воронежский
лесохозяйственный институт. 17 сентября того же
года был арестован. Год следствия в подвалах
местного Управления МГБ. Жестокие избиения и
пытки. Меня и моих товарищей (всего 24 человека)
судило Особое Совещание при МГБ СССР. Срок мой
был 10 лет…

Осужден я был по ст. 58-10 1 часть, 58-11 и 19-58-8.
Последнее – террор. Я расстрелял из нагана 7
августа 1949 года портрет Сталина. Мне полагалась
высшая мера. А в это время на краткий период
смертная казнь в СССР была отменена. Но, находясь
во Внутренней тюрьме УМГБ ВО, я не знал об этом и
ожидал расстрела.

Начинаю поэму
Я у правды в долгу.
Я решить эту тему
По частям не смогу.

Только в целом и полном
Это можно понять.
Только в целом — не больно
Эту правду принять.

Как случилось такое,
Понять не могу:
Я иду под конвоем,
Увязая в снегу.

Не в неволе немецкой.
Не по черной золе.
Я иду по советской,
По любимой земле.

Не эсэсовец лютый
Над моею бедой,
А знакомый как будто
Солдат молодой.

Весельчак с автоматом
В ушанке большой,
Он ругается матом
До чего ж хорошо!

— Эй, фашистские гады!
Ваш рот-перерот!
Вас давно бы всех надо
Отправить в расход!..

И гуляет по спинам
Тяжелый приклад…
А ведь он мой ровесник,
Этот юный солдат.

Уж не с ним ли я вместе
Над задачей сопел?
Уж не с ним ли я песни
О Сталине пел?

Про счастливое детство,
Про родного отца…
Где ж то страшное место,
Где начало конца?

Как расстались однажды
Мы с ним навсегда?
Почему я под стражей
На глухие года?

Ой, не знаю, не знаю.
Сказать не могу.
Я угрюмо шагаю
В голубую тайгу…
“Начало поэмы”

Обо всем этом более подробно рассказано в моей
автобиографической повести “Черные камни”. И о
КПМ, и о следствии, и о лагерях, и о тюрьмах. В
начале моей лагерной “одиссеи” был Озерный
лагерь (лесоповал, строительство железной дороги
Тайшет – Братск). Близ этих мест Иркутской
губернии находится и село Олонки, где отбывал
ссылку мой знаменитый предок. Такое вот
совпадение! И часто виделся мне в солнечном
сиянии над иркутской тайгою кружащийся белый
лебедь, словно с герба рода Раевских.

Но не хочет всех лелеять
Век двадцатый, век другой.
И опять кружится лебедь
Над иркутскою тайгой.

И легко мне с болью резкой
Было жить в судьбе земной.
Я по матери — Раевский.
Этот лебедь — надо мной.

Даль холодная сияет
Облака — как серебро.
Кружит лебедь и роняет
Золотистое перо.
“Белый лебедь”

…После Сибири еще более страшное – Колыма:
особый береговой лагерь. И что еще страшнее –
урановые рудники, где люди в некоторых местах
получали порою смертельную дозу радиации и
умирали в тяжких мучениях…

Как это ни удивительно, но стихи о сталинских
тюрьмах и лагерях я печатал, начиная с хрущевской
оттепели, почти в каждом своем сборнике – весь
брежневский и дальнейший “догласный” период.
Критики же не могли (не разрешала цензура)
называть вещи своими именами и туманно, и даже
несколько загадочно называли меня поэтом
“трудной темы”. После выхода “Прозрачных дней”
(1970) Ал. Михайлов и другие нашли мне прочное место
в “тихой лирике”. Затем этот рабочий термин
забылся и я стал просто поэтом. И слава Богу!..

  • Полностью реабилитирован в конце 1956 года.
  • Окончил Воронежский лесотехнический институт в
    1960 году.
  • Принят в Союз писателей СССР в марте 1962 года.
  • С 1963 года живу в Москве.
  • Окончил высшие литературные курсы в 1965 году.
  • Лауреат Пушкинской премии РФ в области поэзии
    (1996).
  • Лауреат литературной премии “Венец” за книгу
    прозы “Черные камни” (1999).

Чрезвычайно важным и даже, наверное, решающим
фактором моей творческой жизни и жизни вообще
была моя встреча осенью 1961 года с Ириной
Викторовной Неустроевой, тогда молодым критиком,
выпускницей ВГУ, – моей возлюбленной, моей
невестой и вот уже 35-й год моей женой. Всю мою
послелагерную жизнь меня преследуют болезни и
душевные смуты. И всегда первым и надежным
целителем была она. Ирине Неустроевой-Жигулиной
я посвятил десятки своих лучших стихов о любви, о
жизни и смерти (они всегда рядом, эти три подруги
– по крайней мере в моей жизни).

Она одна меня поймет.
Друзья давно в могиле.
Давно ушли от всех невзгод,
Отжили, отлюбили…

А мне дана еще судьба
О них поведать миру.
Писать стихи, сходить с ума
Над горестною лирой.

Писать который год подряд
И верить доброй сказке,
Что рукописи не горят
И не тускнеют краски…

Мой верный друг — моя жена.
Хоть верьте, хоть не верьте —
Она до смерти мне нужна,
И даже после смерти.

Она простит мои грехи,
Развеет боль сомнений
И сохранит черновики
Моих стихотворений.
“Ирине”

Работал в разных редакциях: “Подъем” (Воронеж),
“Литературная газета” (1967), “Дружба народов”
(1972-1975)… Главная же работа – творческая… Первая
книга стихов “Огни моего города” вышла в
Воронеже в 1959 году. Всего книг стихов на русском
языке у меня издано 27.. Лучшие издания прозы:
Черные камни. Автобиографическая повесть.
“Черные камни” изданы 12 раз.

В большую литературу Жигулин вошел в середине
60-х годов, когда вслед за книгой “Память”
московские издательства выпустили его книги
“Избранная лирика” (1965) и “Полярные цветы” (1966).
Как писал критик, литературовед А. Турков:
“Вполне закономерно, что одним из первых его
заметил Александр Твардовский. Автора “Дома у
дороги” не могли не привлечь жигулинские
“Утиные Дворики, эти одиннадцать мокрых
соломенных крыш”, куда с войны никто не вернулся.

Вадим Кожинов отметил: “Появление на
всесоюзной литературной арене воронежца
Анатолия Жигулина изменило нравственную
атмосферу всей поэзии”.

Откликнулся из Рязани и Александр Солженицын.
Вот отрывок из его первого письма Жигулину:
“…Анатолий Владимирович! Я вообще отношусь к
поэзии XX века настороженно – крикливая, куда-то
лезет, хочет как-то изощриться особенно,
обязательно поразить и удивить. Но я рад сказать,
что все это совершенно не относится к Вам.
Ваши стихи тронули меня, что бывает очень
редко. Вы человек честный, душевный и думающий. И
все это очень хорошо передают стихи.

Без всякого насилия, круто и аппетитно
замешивается у Вас и лагерный быт, и разные виды
работ, и стихи.

Известность Жигулина стремительно росла от
книги к книге, что, впрочем, не сделало его жизнь
спокойной и безмятежной. Под постоянным гнетом
болезней, в подцензурное время слежек и запретов,
никуда не уезжая, он создал уникальную поэзию, не
подвластную натиску официоза. Именно он не дал
теме ГУЛАГа исчезнуть из нашей литературы. Его
“лагерные стихи останутся памятником сложной и
трагической эпохе”, – писал А.Борщаговский.

Жигулин был ценим и любим как лирический поэт,
как поэт, продолжающий традиции русской лирики XIX
века. Главное, он нашел свой стиль, выразил свой XX
век в его самых страшных проявлениях (война,
лагерь), нашел в этих традициях опору своему
пронзительному лиризму и милосердию.

О Родина! В неярком блеске
Я взором трепетным ловлю
Твои проселки, перелески –
Все, что без памяти люблю:

И шорох рощи белоствольной,
И синий дым в дали пустой,
И ржавый крест над колокольней,
И низкий холмик со звездой…

Мои обиды и прощенья
Сгорят, как старое жнивье.
В тебе одной – и утешенье,
И исцеление мое.

Восемнадцатилетнему юноше довелось испытать
все тяготы лагерного быта, строительство
железной дороги, работ на лесоповале, на
Колымских рудниках.

Если большинство жертв сталинских репрессий
были ложно обвинены, то о Жигулине этого не
скажешь. К моменту ареста он состоялся как
принципиальный противник сталинизма, один из
создателей подпольной организации в Воронеже.
Юный Анатолий и его романтично настроенные
соратники через пропаганду подлинного
марксизма-ленинизма надеялись изменить
политический строй в стране.

Лагерные лишения и мучения не сломили мой дух, я
не озлобился на весь белый свет и не проклял
родную землю. С мудростью много испытавшего
человека, я утверждал, что проходят личные обиды
на людей.

Чтобы понять это, вспомним повесть “Черные
камни”.

Автор говорит, что изменил имена, фамилии
предателей: “Сделано это из чувства милосердия.
Но не к ним, а к их детям, их близким”. Жигулин не
демонстрирует свое милосердие. Милосердие и
великодушие не должны быть громкими, иначе они
превратятся в другие чувства.

Даже в невыносимых условиях жизни многие из
заключенных оставались настоящими людьми,
сохранили человеческие чувства, способность
наслаждаться природой .

Летели гуси за Усть-Омчуг,
На индигирские луга,
И все отчетливей и громче
Дышала сонная тайга.

И захотелось стать крылатым,
Лететь сквозь солнце и дожди,
И билось сердце под бушлатом,
Где черный номер на груди.

А гуси плыли синим миром,
Скрываясь в небе за горой,
И улыбались конвоиры,
Дымя зеленою махрой.

И словно ожил камень дикий,
И всем заметно стало вдруг,
Как с мерзлой кисточкой брусники
На камне замер бурундук…

Синий мир – символ мира, где нет жестокости,
зла. К этому идеалу стремится душа человеческая.

Такое просветление душ помогало всем – и
жертвам, и конвою – преобразиться, хоть на время
отвлечься от чудовищных будней. Гуси явились
людям как посланцы из неведомого идеального
мира. Вместе с людьми затихает и бурундук.

Об этом зверьке поэт сложил стихотворение.

Бурундук (1963)

Раз под осень в глухой долине,
Где шумит Колыма-река,
На склоненной к воде лесине
Мы поймали бурундука.

По откосу скрепер проехал
И валежник ковшом растряс,
И посыпались вниз орехи,
Те, что на зиму он запас.

А зверек заметался, бедный,
По коряжинам у реки.
Видно, думал:
«Убьют, наверно,
Эти грубые мужики».

- Чем зимой-то будешь кормиться?
Ишь ты,
Рыжий, какой шустряк!..-
Кто-то взял зверька в рукавицу
И под вечер принес в барак.

Тосковал он сперва немножко
По родимой тайге тужил.
Мы прозвали зверька Тимошкой,
Так в бараке у нас и жил.

А нарядчик, чудак-детина,
Хохотал, увидав зверька:
- Надо номер ему на спину.
Он ведь тоже у нас — зека!..

Каждый сытым давненько не был,
Но до самых теплых деньков
Мы кормили Тимошу хлебом
Из казенных своих пайков.

А весной, повздыхав о доле,
На делянке под птичий щелк
Отпустили зверька на волю.
В этом мы понимали толк.

В ухаживании за бурундуком проявились доброта,
сострадание, забота. Бурундука Тимошку полюбили
все заключенные, но весной они все-таки с ним
расстались.

Мы возвращаемся к очень дорогой для Жигулина
мысли о врачующей силе природы, о ее благодатном
воздействии на человека.

Снег над соснами кружится, кружится.
Конвоиры кричат в лесу…
Но стихи мои не об ужасах.
Не рассчитаны на слезу.

И не призраки черных вышек
У моих воспаленных глаз.
Нашу быль все равно опишут,
И опишут не хуже нас.

Я на трудных дорогах века,
Где от стужи стыли сердца,
Разглядеть хочу человека -
Современника
И борца.

И не надо бояться памяти
Тех не очень далеких лет,
Где затерян по снежной замети
Нашей юности горький след.

Там, в тайге,
Вдали от селения,
Если боль от обид остра,
Рисовали мы профиль Ленина
На остывшей золе костра.

Там особою мерой мерили
Радость встреч и печаль разлук.
Там еще сильней мы поверили
В силу наших рабочих рук.

Согревая свой хлеб ладонями,
Забывая тоску в труде,
Там впервые мы твердо поняли,
Что друзей узнают
В беде.

Как же мне не писать об этом?!
Как же свой рассказ не начать?!
Нет! Не быть мне тогда поэтом,
Если я
Смогу
Промолчать!
“Не надо бояться памяти…”

Я был назначен бригадиром”

Я был назначен бригадиром.
А бригадир — и царь, и бог.
Я не был мелочным придирой,
Но кое-что понять не мог.

Я опьянен был этой властью.
Я молод был тогда и глуп…
Скрипели сосны, словно снасти,
Стучали кирки в мерзлый грунт.

Ребята вкалывали рьяно,
Грузили тачки через край.
А я ходил над котлованом,
Покрикивал:- Давай! Давай!..

И может, стал бы я мерзавцем,
Когда б один из тех ребят
Ко мне по трапу не поднялся,
Голубоглаз и угловат.

- Не дешеви!- сказал он внятно,
В мои глаза смотря в упор,
И под полой его бушлата
Блеснул
Отточенный
Топор!

Не от угрозы оробел я,-
Там жизнь всегда на волоске.
В конце концов, дошло б до дела -
Забурник был в моей руке.

Но стало страшно оттого мне,
Что это был товарищ мой.
Я и сегодня ясно помню
Суровый взгляд его прямой.

Друзья мои! В лихие сроки
Вы были сильными людьми.
Спасибо вам за те уроки,
Уроки гнева и любви.

Став старше, мудрее, поэт понимает смысл
христианской заповеди “не убий”, рассуждает о
необходимости покаяния за события
братоубийственной Гражданской войны, в которой
истоки многих наших будущих бед. Поэт
подчеркивает, что важно помнить об этих
трагических событиях:

И осталась память ясная
О далеком, но живом.
И рябина ярко-красная
На обрыве меловом.
“Белогорье”

Образ рябины в творчестве Жигулина означает
память об утратах. Поэтому ему близки и образы
полыни и камыша:

Слышу будто бы плач,
Слышу будто бы стон.
Это тонкий полынный
Серебряный звон.

Это все, что когда-то
Случилось со мной,
Тихо шепчет полынь
У дороги степной.
“Полынь”

Полынь — символ горькой судьбы поэта. Один из
сборников стихов так и называется: “Полынный
ветер”. Жизнь поэта сравнивается с “веткой
горькой” этого растения (“Коломенское”).

Цветы в условиях лагеря радуют особенно: они
пробуждают светлые воспоминания.

Полярные цветы

(1961)

Сползла машина с перевала.
И в падях,
Что всегда пусты,
Нас будто всех околдовало —
Мы вдруг увидели
Цветы!
И разом ахнули ребята,
Нажал водитель на педаль:
Была светла и розовата
От тех цветов глухая даль.
И через каменные глыбы,
По чахлым ивовым кустам,
Не в силах потушить улыбок,
Мы побежали к тем цветам.
Студент-геолог, умный парень,
Заспорить с кем-то был готов,
Что, дескать, только в Заполярье
Известен этот вид цветов.
Но порешили, кто постарше,
На спор поставив сразу крест,
Что те цветы, конечно, наши —
Из тульских и рязанских мест.
Что просто здесь,
В сторонке дальней,
В просторах вечной мерзлоты,
Они немножечко печальней
И чуть суровей, те цветы.
И под нависшим серым небом
С колымским талым ветерком
Дохнуло вдруг соломой, хлебом,
Коровьим теплым молоком…
Цветы, цветы…
Они — как люди:
Им легче, если много их.
Где мы еще теперь побудем,
Каких путей хлебнем земных?..
Уж пятый час трясется кузов,
И склоны гор опять пусты,
А мы в ладонях заскорузлых
Все держим нежные цветы…

В стихотворениях Жигулина сочетается жизнь и
смерть, любовь и ненависть, красоты и трагедии –
подчеркивает хрупкость жизни, любви, красоты.
Поэт любит тот уголок России , где жил в детстве.

Памяти Анатолия Жигулина

Илья Дадашидзе о поэте:

Жигулин никогда не был человеком состоятельным
и особенно сильно бедствовал в последние годы. Он
никогда не был суетным и многословным. Он прошел
лагеря Колымы и урановые рудники, навсегда
подкосившие его здоровье. Он всегда был честным и
прямым, что, впрочем, подчеркивать излишне.

Юрий Буртин:

Его лирика на уровне лучших достижений той
поэтической традиции, которая берет свое начало
у Тютчева и Фета.

Феликс Светов:

Судьба Жигулина-поэта непросто характерна для
судьбы русских поэтов в XX веке вообще, но это
именно та самая судьба поэта, без которой поэт не
существует в России. Он был подлинным и настоящим
поэтом.

Евгений Евтушенко:

Нет, не “Железного Феликса” надо поставить
напротив Лубянки, а Толю Жигулина, в бронзе и
граните. Если бы я был скульптором, то именно с
него я бы слепил неизвестного лагерника.

Ирина Жигулина:

Анатолий Жигулин навсегда останется поэтом
Боли и Любви.

О жизнь моя! Не уходи
Как ветер в поле,
Еще достаточно в груди
Любви и боли…
“О жизнь моя! Не уходи…”

О том, что поэзия Жигулина жива и нужна
современному читателю, говорят до сих пор идущие
на адрес поэта письма, которые получают его жена
и сын.

Среди писем есть и с такой надписью на конверте:
“Дорогие связисты, молю вас: доставьте это
письмо в Переделкино, народному поэту Жигулину”.

И письмо дошло до адресата. Его написал инвалид
Великой Отечественной войны из Шатурского
района, деревни Малеиха Московской области
Дмитрий Кузнецов. “Ваши стихотворения со
словами, врезающимися глубоко в сердце, меня
покорили значимостью и силой звучания”, – писал
он.

Исполняется песня на слова А.Жигулина “Сани”.

6 августа 2000 года завершился жизненный путь
известного поэта Анатолия Владимировича
Жигулина.

Калина красная
Дроздами склевана.
Калина чёрная
Растёт – качается.
И память горькая,
Печаль суровая
Всё не кончается,
Всё не кончается…

Использованная литература.

1. А.Жигулин. Повесть “Чёрные камни”.

2. А.Жигулин.Стихотворения.

Следующий: